이스칸데르 바이라셰프스키
2026년 8월 25일
기억은 길보다 길다
나탈리아 일리쉬키나의 소설 "미레(Mire)"에 대하여
한국인 가족. 소련 극동 지역, 1930년경. 사진: 고려 사람, 믿을 수 없는 사람들
나탈리아 일리쉬키나의 신작 소설은 1937년 소련 한국인들이 중앙아시아로 강제 이주당했던 역사를 다루지만, 단순히 구소련의 한 민족이 겪은 비극을 넘어 더 큰 의미를 지닌다. 이 소설은 소련 권력의 등장 훨씬 이전부터 존재했던 과거의 기억을 되살리고자 하며, 개개인의 고통을 통해 한 나라 전체를 억압했던 국가 권력의 무자비한 작동 방식을 보여준다. 이스칸데르 바이라셰프스키는 『수렁』의 저자이기도 한 이 소설을 통해 무엇이 효과가 있었고 무엇이 효과가 없었는지 탐구한다.
2022년 2월 24일 이후, 우리는 모두 야만과 폭력, 거짓이 만연하는 세상에 직면해 왔습니다. 이러한 상황에서 문화의 흔적이라도 보존하고 인본주의적 가치를 지키는 것은 매우 중요하며, 이는 러시아의 미래를 위해서도 필수적입니다. 따라서 고르키 편집위원회는 독자 여러분께 세상에는 여전히 생각과 허구가 설 자리가 있음을 일깨워 드리며, 앞으로도 계속해서 책에 대한 논의를 이어갈 것입니다.
나탈리아 일리쉬키나. 진흙. 극동 소설. M .: Elena Shubina 편집실, 2026

현대 러시아 문학에서 흥미로운 변화가 일어나고 있는데, 이는 아직 진지한 비평적 논의의 대상이 되지 못하고 있다. 러시아 역사를 다룬 주요 소설들이 점점 더 중심부가 아닌 주변부의 시각에서, 국가가 아닌 그 안에서 수 세기 동안 존재해 온 민족들의 시각에서 쓰여지고 있다. 민족주의라는 주제는 더 이상 민족지학적 배경이 아니라 러시아 역사를 재해석하는 하나의 방식으로 자리매김하고 있다.
최근 몇 년 동안 크림의 다양한 민족을 다룬 책들이 출간되었다. 레나트 베킨의 『아크 부레: 크림 타타르 사가』, 나탈리아 일리쉬키나의 『울란달라이』를 비롯하여 여러 세대에 걸친 삶을 통해 한 민족 전체의 경험을 담아내려는 가족 연대기들이 그 예이다. 이러한 책들에서 역사는 국가 기관, 전쟁, 정치적 결정의 소용돌이가 아니라 기억, 언어, 가족 구조, 그리고 일상생활의 역사로 제시된다. 이러한 맥락에서 나탈리아 일리쉬키나의 소설 『미레』는 단순한 가족 연대기 이상의 의미를 지닌다. 이 작품은 이제 막 형태를 갖추기 시작한 훨씬 더 큰 문학적 과정의 일부이며, 동시에 그 과정에서 가장 성공적인 결실 중 하나로 드러난다.
영화 '미레'는 러시아계 한국인들의 이야기를 다룬 가장 일관성 있는 시도 중 하나로, 강제 이주 시점이 아닌 훨씬 이전 시점부터 시작하여 국가가 그들의 삶을 재편하기 이전의 세계를 보여준다.
일리쉬키나가 이 책을 집필한 방식은 우연이 아니었다. 그녀는 이미 전작 "울란달라이"에서 가족사와 한 국가의 역사를 결합했지만, 그 작품에서는 때때로 소설가로서의 면모보다 역사가로서의 면모가 더 두드러졌다. 역사적 사건들이 이야기의 흐름을 주도했고, 등장인물들은 무엇보다도 그 시대의 증인이었다. 하지만 "세계"에서는 이러한 관계가 바뀐다. 역사는 물러나고 인간성이 그 자리를 차지하게 된다.
미래에는 역사의 희생양도, 한국 디아스포라의 상징도 아닌, 새로운 나라에서 살아가는 법을 배우고, 가정을 꾸리고, 아이들을 키우고, 일하고, 옛 습관과 신앙을 지키며 낯선 환경에 적응해 나가는 한 여성입니다. 역사는 소설 초반부터 그녀를 압도하지 않습니다. 서서히 다가올 뿐입니다. 바로 이러한 점 때문에 소설의 전반부가 가장 강렬한 인상을 남깁니다.
일리쉬키나는 등장인물들의 감정을 직접적으로 설명하는 경우가 드물다. 대신 가족 대화, 요리, 기도, 어른들과의 관계, 아이들의 놀이, 남편에 대한 걱정 등 일상적인 세부 묘사를 통해 그들의 감정을 그려낸다. 이러한 방식 덕분에 한국 문화는 마치 박물관 전시물처럼 느껴지지 않고, 독자에게 이국적인 이미지로 제시되는 것이 아니라 소설 속에 생생하게 존재한다.
이 소설의 종교적 주제는 특히 흥미롭다. 샤머니즘적 신앙, 조상 숭배, 그리고 기독교가 등장인물들의 마음속에 공존하며, "옛것"과 "새것"의 단순한 대립 구도를 거부한다. 일리쉬키나는 변화의 순간, 즉 한 개인이 여전히 전통에 속해 있으면서도 이미 다른 세상에 살고 있는 순간의 문화를 묘사한다.
이것이 바로 "미레"와 "울란달라이"의 가장 큰 차이점입니다. 전자가 주로 역사적 파노라마를 제시했다면, 후자는 가족 및 심리 소설로서 훨씬 더 강렬합니다. 일리쉬키나는 역사적 서술보다는 일상적인 장면에 더 집중하는 법을 배웠습니다. 하지만 그녀의 이전 작품에서 드러났던 약점은 여전히 남아 있습니다. 바로 소재를 쉽게 버리지 못하는 것입니다.
거의 모든 세부 사항이 보존할 가치가 있는 것처럼 보인다. 각 장은 러시아계 한국인의 역사와 문화에 대한 짧은 에세이처럼 구성되어 있다. 그 자체로는 흥미롭지만, 이야기의 흐름을 늦춘다. 소설가라면 수십 페이지를 가차 없이 삭제했을 테지만, 연구자는 그 부분을 그대로 남겨둔다. 건축보다 기억이 더 중요하게 작용한다.
하지만 이러한 점은 소련 국가가 소설에 등장하면서 특히 두드러지게 나타납니다.
어느 정도까지는 책 속에서 모순적으로 보이는 부분이 있는데, 바로 그 점 때문에 더욱 흥미롭습니다. 소련 정부는 한국인들에게 학교와 수용소를 제공하고 교육 기회를 주며, 인쇄물과 라디오 방송에서 한국어를 사용합니다. 미래는 라디오에서 한국어를 들으며 진정한 영감을 얻고, 김 선생님은 보편적 문해력 달성이 이전에는 상상도 할 수 없었던 일이라고 이야기합니다.
하지만 이 국가 주도 프로젝트는 점차 자신들이 최근에 발전시켜 온 것들을 포기하라고 요구하기 시작한다. 한국어는 "봉건 시대의 유물"로 선언되고, 한 관리는 소련 정권이 그들에게 "새로운 조국"을 준 것에 감사해야 한다고 말한다. 김 선생님은 어려운 결정을 내리지 않으면 직장을 잃게 될 것임을 깨닫는다.
이 소설은 여기서 진정으로 웅장한 주제를 다룰 기회를 포착합니다. 소련의 권력은 단순히 외부에서 쳐들어와 기존 공동체를 파괴하는 것이 아닙니다. 오히려 먼저 새로운 사회문화적 삶을 제공하고, 이를 근대화 프로젝트에 편입시킨 다음, 바로 그 민족적 특수성을 위협으로 인식하기 시작합니다. 이러한 모순 속에서 국가는 어떤 만화 속 악당보다 훨씬 더 무시무시해집니다. 해방을 약속하면서 동시에 폭력을 행사할 수 있는 존재이기 때문입니다.
일리쉬키나는 이러한 역설을 인지하고 있지만, 그 예술적 잠재력을 항상 활용하는 것은 아니다.
1937년이 다가오면서 소련 국가의 복잡한 역사는 점점 더 가혹해지고 일련의 억압적인 조치로 변모한다. 당 숙청, 체포, 처형, 재산 몰수, 간첩 혐의, "부르주아 민족주의" 혐의, 해외 친척과의 연루 혐의 등 이 모든 것이 마치 기계적인 필연성처럼 주인공들에게 닥친다. 한 에피소드에서는 상인과 중개인들이 며칠 만에 체포되어 처형되고 그들의 재산은 몰수된다. 동시에 조선 당 지부도 숙청된다.
더욱 의미심장한 것은 한 한국 신문 편집부 직원들의 운명이다. 한 직원은 국경일에 관한 기사를 썼다는 이유로, 또 다른 직원은 서울에 형제가 있다는 이유로, 세 번째 직원은 옛 시를 썼다는 이유로, 그리고 한 번역가는 레닌의 글을 번역하다가 실수를 저질렀다는 이유로 체포되었다.
내용 자체는 끔찍하다. 하지만 문학적 문제는 다른 곳에 있다. 일리슈키나가 억압적인 체제의 부조리를 자세히 기록할수록 그 내부의 복잡성을 묘사할 여지는 줄어든다. 국가는 마치 체포할 구실을 찾아 헤매는 기계처럼만 인식되기 시작한다.
한편, 소설에서 가장 강력한 부분들은 국가가 더욱 교묘하게 작동한다는 것을 보여준다. 사람들은 단순히 국가를 두려워하는 데 그치지 않고, 국가의 언어로 자신을 인식하는 법을 배운다. 김 선생은 일단 공개된 혐의는 더 이상 그 사람과 분리될 수 없다는 것을 알기에, 현재 벌어지고 있는 일들에 대해 글을 쓰는 것을 두려워한다. 그의 아내 미르는 혐의를 받은 사람이 무죄일 수도 있으니 실명을 거론하지 말라고 조언한다. 여기서 소련 인민의 진정한 비극이 드러난다. 억압은 수사관의 사무실에만 존재하는 것이 아니라, 언어 속에도, 자기 검열 속에도, 그리고 위험을 미리 예상하고 명명하는 습관 속에도 존재한다.
하지만 안타깝게도 일리슈키나는 이러한 관찰을 항상 끝까지 밀고 나가지는 않는다. 소설의 절정에서 그녀는 억압이 등장인물들의 의식에 미치는 영향을 탐구하기보다는 억압 자체를 기록하는 데 그친다. 역사가가 다시 한번 소설가보다 우위를 점하기 시작하는 것이다.
추방 이야기에서도 마찬가지입니다. 재정착 장면에는 NKVD 사령관 사무실, 의무 등록, 고된 노동, 새로운 현실에 적응하려는 노력 등 강렬한 세부 묘사가 담겨 있습니다. 추방 후 등장인물들은 단순히 다른 지리적 공간에 놓인 것이 아니라, 자유의 부재를 끊임없이 상기시키는 삶을 살게 됩니다. 하지만 바로 이 지점에서 소설은 독자에게 더 큰 심리적 저항을 요구합니다. 추방은 역사적 서사의 절정일 뿐만 아니라 개인적 비극의 절정이기도 합니다.
이에 대해 논의하기를 꺼리는 태도는 특히 실망스러운데, 일리쉬키나는 이미 그러한 비극을 담아낼 충분한 공간을 마련해 놓았기 때문이다. 독자는 한국인 가족을 단순히 "추방된 한국인"이 아니라, 각자의 습관, 갈등, 희망, 그리고 계획을 가진 개개인으로 인식하게 되었다. 따라서 이러한 세상의 파괴를 묘사하는 것은 어떤 역사적 해설보다도 더 강력한 효과를 낼 수 있었을 것이다.
이러한 점에서, 단순히 두 편의 민족 서사로 나란히 비교하기보다는 "미레"와 "아크 부레"를 비교하는 것이 흥미롭습니다. 베킨과 일리쉬키나는 비슷한 과제에 직면합니다. 즉, 역사를 단순히 인간의 고통에 대한 이야기로 축소하지 않고 사람들에게 되돌려주는 것입니다. 특히 "미레"에서는 이러한 접근 방식이 더욱 중요한데, 강제 이주라는 사건 자체가 그 이전 수십 년간의 삶을 가려서는 안 되기 때문입니다.
하지만 이 소설은 이중적인 인상을 남긴다.
이 소설은 국가가 인간 삶의 주변부에 머물다가 학교, 신문, 언어, 직업, 여권, 당 회의 등을 통해 점진적으로 침투하는 모습에서 가장 강렬한 인상을 준다. 심지어 정부 대출처럼 겉보기에는 순전히 재정적인 수단조차 소설 속에서는 정치적 충성심의 체계의 일부가 된다. 미래의 남편이자 교사인 김 씨는 정부 채권을 사지 않는 것을 국가의 국방력 강화에 대한 반대 의사로 해석한다. 바로 이러한 세부적인 묘사를 통해 소련의 권력은 악당의 풍자가 아니라, 단순히 벗어날 수 없는 환경으로 드러난다.
아쉽게도 마지막 장에 이르러서는 저자가 그러한 세부 사항들을 항상 신뢰하지는 않는 듯하다. 국가가 사람들에게 언행을 감시하게 하고, 한밤중에 문을 두드리는 소리를 기다리게 하며, 외국의 이데올로기를 생존 조건으로 받아들이게 하는 방식을 보여주는 것만으로도 충분했을 텐데, 일리슈키나는 때때로 역사적 메커니즘을 일반적인 용어로 다시 설명하는 것을 택한다.
그래서 소설 "미르"의 가장 큰 역설은 바로 여기에 있다. 이 소설은 기억에 관한 이야기인데, 때로는 잊는 것을 너무 두려워한다. 그래서 사실, 역사적 설명, 문서적 세부 사항으로 과도하게 채워져 있다. 하지만 문학은 다르게 작용한다. 과거를 보존하기 위해서는 때로는 그중 일부를 잃어야만 한다.
그래서, "미르"는 비록 완성도가 들쭉날쭉하지만 중요한 소설이다. 가족 서사라는 점에서 "울란달라이"보다 낫고, 일상적인 국가적 현실을 다루는 면에서는 많은 현대 역사 소설보다 더 매력적이지만, 예술적 증언을 역사적 증거로 대체하려는 유혹에서 완전히 벗어나지는 못했다.
어쩌면 오랫동안 침묵 속에 묻혀 있던 역사에 관한 책을 쓰는 데에는 이런 대가가 따르는 것일지도 모른다. 일리슈키나는 단순히 과거를 만들어내려는 것이 아니라, 과거를 되살리려 한다. 그래서 그녀는 관대하고, 세밀하며, 공백을 두려워하는 것이다. 하지만 어느 순간, 기억과 문학이 요구하는 것이 서로 다르다는 것이 분명해진다.
기억은 모든 것을 보존하려 한다. 문학은 본질적인 것만을 선별하려 한다. '진흙탕'은 선별할 때 특히 강력하며, 모든 것을 보존하려 할 때 특히 취약하다.
하지만 소설의 핵심 주제는 그대로 남아 있습니다. 강제 이송도, 탄압도, 심지어 소련 한국인들의 역사 그 자체도 아닙니다. 바로 일리쉬키나가 만들어낸 세상, 사람들이 모국어로 이야기하고, 다투고, 사랑하고, 아이를 키우고, 실수하고, 신과 조상신을 믿고, 신문을 읽고, 곧 자신들의 삶이 '이전'과 '이후'로 나뉘게 될 줄은 아직 모르는 그런 고향입니다.
소설 속 국가는 결국 그들의 자리를 빼앗지만, 그들이 누구였는지를 규정할 권리는 얻지 못한다.
어쩌면 이것이 "수렁"이라는 단어의 핵심 의미일지도 모릅니다. 기억은 사람이 걸어온 길보다 훨씬 길다는 것이죠.
가족을 추방할 수도 있고, 전기문을 바꿀 수도 있고, 특정 언어를 금지할 수도 있고, 집을 빼앗을 수도 있습니다. 심지어 누군가에게 수십 년 동안 자신이 적이 아니라는 것을 증명하도록 강요할 수도 있죠. 하지만 그 이전에 살아온 삶을 되돌릴 수는 없습니다.
일리슈키나의 소설이 역사적 사실성을 뛰어넘는다면, 바로 이 부분에서 그 진가를 발휘한다. 소설은 주인공들에게 비극뿐 아니라 과거, 즉 모든 민족에게 가장 단순하면서도 중요한 권리, 다시 말해 역사의 희생양이 아닌 역사의 주체가 될 권리를 되돌려준다.
====
Разделы
Рецензии
Фрагменты
Контекст
Переделкино
Поиск
© Горький Медиа, 2025
Искандер Байрашевский
25 августа 2026
Память длиннее дороги
О романе Натальи Илишкиной «Мирэ»
Корейская семья. Советский Дальний Восток, ок. 1930 года. Фото: Koryo Saram The Unreliable People
Новый роман Натальи Илишкиной, в котором говорится о депортации советских корейцев в Среднюю Азию в 1937 году, рассказывает о большем, чем трагедия отдельно взятого народа на территории бывшего СССР. Здесь и попытка вернуть корейцам память об их прошлом, существовавшем задолго до прихода советской власти, и стремление через страдания отдельно взятых людей показать безжалостный ход государственной машины, подмявшей под себя целую страну. О том, что получилось и что не получилось у автора «Мирэ», рассказывает Искандер Байрашевский.
Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.
Наталья Илишкина. Мирэ. Дальневосточный роман. М.: Редакция Елены Шубиной, 2026

В современной русской литературе происходит любопытное смещение, которое пока не стало предметом сколько-нибудь серьезного разговора в критике. Большие романы о российской истории все чаще пишутся не из центра, а с периферии; не о государстве — а о народах, веками существовавших внутри него. Национальная тема перестает быть этнографической декорацией и становится способом заново рассказать саму историю России.
За последние годы появились книги, посвященные самым разным народам страны. Среди них — «Ак Буре. Крымскотатарская сага» Рената Беккина, «Улан Далай» самой Натальи Илишкиной и другие семейные хроники, пытающиеся вместить в судьбу нескольких поколений опыт целого народа. В таких книгах история предстает не столько круговертью государственных институтов, войн и политических решений, сколько историей памяти, языка, семейного уклада, повседневности. На этом фоне роман Натальи Илишкиной «Мирэ» выглядит не просто еще одной семейной сагой. Он оказывается частью гораздо более масштабного литературного процесса, который только начинает складываться. И одновременно — одной из наиболее удачных его реализаций.
«Мирэ» — одна из наиболее последовательных попыток рассказать историю российских корейцев, отсчитывая ее не от депортации, а от времен гораздо более ранних, чтобы показать мир, который существовал прежде, чем государство решило его переделать.
Илишкина пришла к этой книге не случайно. В «Улан Далай» она уже соединяла семейную историю с историей народа, но там историк в авторе временами говорил громче романиста. Исторические события задавали движение повествования, а герои оказывались прежде всего свидетелями эпохи. В «Мирэ» соотношение меняется. История отступает, чтобы освободить место человеку.
Мирэ появляется перед нами не как будущая жертва истории и не как символ корейской диаспоры. Она — женщина, которая учится жить в новой стране, строит семью, растит детей, работает, сохраняет привычки и веру, осваивает чужое пространство. История не обрушивается на нее с первых страниц. Она медленно приближается. Именно поэтому первая часть романа — самая сильная.
Илишкина вообще редко объясняет чувства своих героев. Она показывает их через бытовые подробности: семейный разговор, приготовление еды, молитву, отношение к старшим, детскую игру, тревогу за мужа. Благодаря этому национальная культура не превращается в музейную экспозицию. Корейский мир существует внутри романа, а не предъявляется читателю в качестве экзотической картинки.
Особенно интересно разработана в романе религиозная тема. Шаманские представления, культ предков, христианство сосуществуют в сознании героев, не укладываясь в простую схему борьбы «старого» с «новым». Илишкина показывает культуру в момент ее изменения — когда человек еще принадлежит традиции, но уже живет в другом мире.
Это и есть главное отличие «Мирэ» от «Улан Далай». Если предыдущий роман предлагал прежде всего историческую панораму, то новый гораздо сильнее как роман семейный и психологический. Илишкина научилась доверять бытовой сцене больше, чем историческому комментарию. Однако вместе с этим сохранилась ее прежняя слабость: автору трудно расставаться с материалом.
Почти каждая подробность кажется ей достойной сохранения. Отдельные главы превращаются в небольшие очерки по истории и культуре российских корейцев. Они интересны сами по себе, но замедляют повествование. Там, где романист мог бы безжалостно сократить несколько десятков страниц, исследователь оставляет их в тексте. Память оказывается важнее архитектоники.
Но особенно заметно это становится тогда, когда в роман входит советское государство.
До определенного момента оно присутствует в книге противоречиво — и именно поэтому убедительно. Советская власть дает корейцам школы, ликпункты, обеспечивает доступ к учебе, использует корейский язык в печати и радио. Мирэ может испытывать искреннее воодушевление, услышав корейскую речь из радиоточки; учитель Ким говорит о всеобщей грамотности как о возможности, которой раньше не существовало.
Но тот же государственный проект постепенно начинает требовать отказа от того, что еще недавно сам помогал развивать. Корейский язык объявляется «феодальным пережитком», и чиновник предлагает людям быть благодарными за то, что советская власть дала им «новую родину». Учитель Ким понимает, что ему придется принять трудное решение, иначе он потеряет работу.
Вот здесь у романа появляется возможность для настоящей большой темы: советская власть не просто приходит извне и уничтожает сложившуюся общину. Она сначала предлагает ей новую социальную и культурную жизнь, включает ее в свой проект модернизации, а затем ту же национальную специфичность начинает воспринимать как угрозу. В этом противоречии государство становится гораздо страшнее любого карикатурного злодея: оно способно одновременно обещать освобождение и чинить насилие.
Илишкина этот парадокс видит, но не всегда использует его художественный потенциал.
Чем ближе 1937 год, тем более настойчиво сложная история советского государства превращается в последовательность репрессивных жестов. Партчистка, аресты, расстрелы, конфискации, обвинения в шпионаже, «буржуазном национализме», связи с зарубежными родственниками — все это обрушивается на героев с почти механической неизбежностью. В одном из эпизодов за несколько дней арестовывают и расстреливают торговцев и посредников, их имущество конфискуют; одновременно происходит чистка корейской партсекции.
Еще показательнее судьба редакции корейской газеты: одного ее сотрудника арестовывают за статью о народных праздниках, другого — за наличие брата в Сеуле, третьего — за старые стихи, переводчика — за ошибки в переводе статьи Ленина.
Материал сам по себе страшный. Но литературная проблема заключается в другом: чем больше Илишкина документирует абсурд репрессивной системы, тем меньше места остается для изображения ее внутренней сложности. Государство начинает восприниматься почти исключительно как машина, которая занята лишь тем, что ищет повод для следующего ареста.
Между тем самые сильные эпизоды романа показывают, что государственный механизм работает тоньше. Люди не просто боятся его — они учатся думать о самих себе на его языке. Учитель Ким опасается писать о происходящем, потому что понимает: обвинение, однажды произнесенное публично, уже невозможно отделить от человека. Его жена Мирэ советует Киму не называть имена, потому что обвиненный может оказаться невиновным. Здесь возникает настоящая трагедия советского человека: репрессии существуют не только в кабинете следователя, но и в языке, в самоцензуре, в привычке угадывать опасность прежде, чем она будет названа.
К сожалению, Илишкина не всегда идет вслед за этим наблюдением. В кульминации романа она чаще сообщает о репрессиях, чем исследует их воздействие на сознание персонажей. Историк снова начинает брать верх над романистом.
То же происходит и с историей депортации. В сценах переселения есть сильные детали — комендатура НКВД, обязательные отметки, тяжелая работа, попытка устроиться в новой реальности. После высылки герои оказываются не просто в другом географическом пространстве: теперь они ведут жизнь людей, которым постоянно напоминают об их несвободе. Но именно здесь от романа хочется большего психологического сопротивления. Депортация должна была стать не только кульминацией исторического рассказа, но и кульминацией личной трагедии.
Нежелание говорить о ней особенно досадно потому, что Илишкина уже создала для такой трагедии необходимое пространство. Читатель успел увидеть корейскую семью не как «депортированных корейцев», а как людей со своими привычками, конфликтами, надеждами и планами. Поэтому изображение того, как разрушается этот мир, могло бы стать сильнее любого исторического комментария.
В этом смысле «Мирэ» интересно сравнивать с «Ак Буре», а не просто ставить эти книги рядом как две национальные саги. Беккин и Илишкина решают сходную задачу: вернуть народу историю, не сводя ее к истории людских страданий. В «Мирэ» это особенно важно, поскольку депортация не должна заслонять несколько десятилетий жизни, которые ей предшествовали.
И все же роман оставляет после себя двойственное впечатление.
Он убедительнее всего там, где государство остается на периферии человеческой жизни и проникает в нее лишь постепенно — через школу, газету, язык, работу, паспорт, партсобрание. Даже такой на первый взгляд чисто финансовый инструмент, как государственный заем, в романе становится частью системы политической лояльности: отказ покупать облигации государственного займа муж Мирэ, учитель Ким, интерпретирует как отказ помогать стране укреплять свою оборону. Именно в таких деталях советская власть предстает не карикатурным злодеем, а средой, из которой невозможно просто выйти.
Жаль, что в последних главах автор не всегда доверяет таким деталям. Там, где достаточно было бы показать, как государство заставляет человека следить за собственной речью, ждать ночного стука в дверь и принимать чужую идеологию как условие выживания, Илишкина иногда предпочитает еще раз объяснить исторический механизм общими словами.
Отсюда и главный парадокс «Мирэ». Это роман о памяти, который местами слишком боится что-нибудь забыть. Поэтому он перегружает себя фактами, историческими пояснениями и документальной обстоятельностью. Но литература устроена иначе: чтобы сохранить прошлое, ей иногда необходимо что-то из него потерять.
И потому «Мирэ» — важный, хотя и неровный роман. Он лучше «Улан Далай» как семейная сага, убедительнее многих современных исторических романов в работе с национальной повседневностью, но все еще не вполне свободен от искушения заменить художественное свидетельство историческим.
Возможно, это и есть цена книги, написанной о слишком долго молчавшей истории. Илишкина хочет не просто придумать прошлое — она хочет его вернуть. Отсюда ее щедрость, ее подробность, ее страх перед лакунами. Но в какой-то момент выясняется, что память и литература требуют разных вещей.
Памяти хочется сохранить все. Литературе — выбрать главное. «Мирэ» особенно сильна тогда, когда выбирает. И особенно уязвима тогда, когда пытается сохранить все.
Но главное в романе все-таки остается. Не депортация, не репрессии и даже не история советских корейцев как таковая. Остается созданный Илишкиной мир — дом, в котором люди говорят на своем языке, спорят, любят, растят детей, ошибаются, верят в Бога и духов предков, читают газеты и еще не знают, что скоро их жизнь будет разделена на «до» и «после».
Государство в романе в конце концов отнимает у них место, но не получает права определить, кем они были.
И в этом, пожалуй, заключается главный смысл «Мирэ»: память оказывается длиннее дороги, по которой человека увозят.
Можно депортировать семью. Переписать биографию. Запретить язык. Отобрать дом. Можно даже заставить человека десятилетиями доказывать, что он не враг. Но нельзя отменить жизнь, которая была до этого.
И если роман Илишкиной в чем-то и побеждает собственную историческую обстоятельность, то именно здесь: он возвращает своим героям не только трагедию, но и прошлое, то есть самое простое и самое важное право любого народа — быть не жертвой истории, а ее субъектом.
나탈리야 일리시키나(Наталья Илишкина)의 극동 장편소설 <미래(Мирэ)>에 대한 요약 및 평론입니다.
<작품 정보> < 저자: 나탈리야 일리시키나 (Natalia Ilishkina / Наталья Илишкина) < 제목: 미래 (Мирэ, 극동 소설)
<소설 요약: 역사의 격랑 속 디아스포라의 궤적>
나탈리야 일리시키나의 장편소설 <미래>는 20세기 초반부터 중반에 이르는 격동기, 조선에서 출발해 러시아 연해주를 거쳐 중앙아시아의 황무지로 내몰린 한 고려인 여성의 생애를 다룬 대하 역사소설이다. 제목인 ‘미래(Мирэ)’는 주인공의 이름이자 ‘다가올 시간(未來)’을 상징한다.
이야기는 20세기 초 구한말과 일제강점기 초기, 가난과 억압, 봉건적 인습을 피해 두만강을 건너 러시아 극동(연해주) 블라디보스토크 인근 신한촌과 정착지로 이주하는 조선인들의 처절한 생존투쟁으로 시작한다. 주인공 미래는 조선 사회의 가부장적 굴레와 일제의 침략이라는 이중고를 겪으며 새로운 삶의 터전을 찾아 북쪽으로 향한다. 연해주에 정착한 고려인 공동체는 척박한 땅을 개간하여 벼농사를 일구고, 스스로의 언어와 문화를 지키며 번영을 모색한다.
그러나 소비에트 체제의 성립과 함께 역사의 비극은 또다시 이들을 덮친다. 1930년대 스탈린 체제의 집단화 과정과 대숙청 속에서 고려인들은 점차 스파이 혐의와 정치적 의심의 대상으로 전락한다. 1937년, 소련 당국은 일본과의 간첩 활동 방지라는 명분을 내세워 연해주 일대의 17만여 고려인을 카자흐스탄과 우즈베키스탄 등 중앙아시아로 강제 이주시킨다.
미래와 그녀의 가족은 가축 수송용 화물열차(테플루시카)에 실려 혹한과 기아, 질병이 가득한 수천 킬로미터의 철길을 지나 중앙아시아의 황량한 카자흐 스텝 지역에 버려진다. 토굴을 파고 추위를 견디며 현지 카자흐인들과의 연대, 끈질긴 생명력으로 척박한 땅을 다시 옥토로 바꾸어 나가는 과정이 세밀하게 묘사된다. 소설은 모진 풍파 속에서도 정체성의 뿌리를 잃지 않고 다음 세대를 위해 삶을 개척해 낸 여성의 서사를 통해 고려인 디아스포라의 50여 년 궤적을 묵직하게 조명한다.
<평론: 침묵의 역사를 길어 올린 유려한 여성 서사와 기억의 문학>
<미래>는 러시아 현대 문학에서 상대적으로 주변화되었던 '고려인 강제이주'라는 역사적 비극을 다민족 국가의 서사 중심부로 끌어올린 역작이다. 이 작품은 역사적 사실에 대한 철저한 고증과 문학적 상상력이 어떻게 조화를 이룰 수 있는지를 탁월하게 보여준다.
첫째, 거대 담론에 매몰되지 않는 미시사적 접근과 여성 중심의 서사 구조다. 전쟁과 혁명, 강제이주라는 거대한 국가 폭력의 소용돌이 속에서 소설은 거시적 정치 구도 대신 한 여성의 몸과 내면, 그리고 가족 공동체가 겪는 구체적인 고통과 일상에 집중한다. 주인공 미래가 쥔 은장도와 한복으로 상징되는 문화적 기억은 단순한 과거의 유물이 아니라, 낯선 땅에서 자신을 증명하고 생존을 버텨내는 실존적 방패로 작동한다.
둘째, 타자화되지 않은 디아스포라의 정체성 탐구다. 작가는 고려인을 단순히 비극의 희생자로만 그리지 않는다. 낯선 시베리아와 중앙아시아의 혹독한 기후 속에서도 특유의 농경 기술과 억척스러운 생명력으로 공동체를 재건해 나가는 그들의 능동적 주체성에 주목한다. 또한 중앙아시아 현지 주민들과의 조우와 공존을 그려내며, 국경과 이념을 넘어선 인간 대 인간의 온기와 연대를 설득력 있게 포착했다.
셋째, 정밀한 풍속 묘사와 언어적 질감이다. 작가는 20세기 초반 조선의 풍습부터 연해주 신한촌의 생활상, 소련 치하 집단농장의 분위기까지 방대한 사료를 바탕으로 생생하게 복원해 냈다. 러시아어로 쓰였음에도 인물들의 심리 저변에는 조선 고유의 한(恨)과 끈질긴 생명력이 깊이 배어 있다.
결론적으로 <미래>는 국가 권력에 의해 지워지고 흩어졌던 인간의 존엄을 문학의 언어로 복원해 낸 수작이다. 비극적 과거를 직시하면서도 이름 그대로 '미래'를 향해 묵묵히 걸어가는 인간의 회복 탄력성을 웅시하는 감동적인 서사시라 평가할 수 있다.
No comments:
Post a Comment